Дюна, сугробы и пешеходные каналы: объясняем феномены этой снежной зимы с точки зрения городской антропологии

Я записываю эту мысль, пока еду на велосипеде по замерзшей Фонтанке. Ни разу за всю свою сознательную жизнь, которую я провел в Петербурге, мне не приходило в голову, что можно проехаться на велосипеде по замерзшей реке. Впервые я увидел это в рилсах. Они в некоторой степени стимулируют тебя к яркому, рискованному поведению. 

Мне кажется, что эффект массовости таких поп-ап пространств, возникающих стихийно, стал возможен именно благодаря эре рилсов. Без какой-либо коммерческой рекламы и раскрутки получается усилие и ускорение эффекта сарафанного радио, Эти ролики как бы говорят: «Смотри, это классно, это ярко, это уникально. Мы так делаем, значит вам можно тоже». 

Все это — замерзшие каналы в Санкт-Петербурге, сугробинг и Миусская снежная дюна в Москве — типичное проявлением «коммунитас» по антропологу Виктору Тёрнеру. Это понятие подразумевает, что у любой структуры есть обратная сторона: она не противоречит правилам, а, наоборот, выступает залогом того, что эти правила работают. Это ситуация, когда привычная структура в каком-то месте на какое-то время приостанавливается, возникает временный слом установленных правил. Происходит резкая вспышка солидарности людей, которые переживают обостренное чувство единства. Это нужно, согласно Тёрнеру, для того чтобы впоследствии структура продолжала эффективно работать. 

Поэтому и дюна, и гуляние по каналам — типичный пример спонтанного «коммунитас», который люди очень интенсивно переживают. Эффект обостряется именно состоянием временности, лиминальности. Понимание, что прямо здесь и сейчас можно устроить маленький праздник непослушания, который обязательно закончится, собраться и покуролесить, делает «коммунитас» возможным. Ты знаешь, что сейчас оторвешься, а завтра заново встроишься в обыденную городскую жизнь. 

Такая острая востребованность отчасти вытекает из нынешней системы городского планирования, в которой незапланированных пространств остается все меньше и меньше. Это буквально следствие того подхода к планированию, которое формировалось последние пятнадцать лет и одержало победу. В нем право на город понимается однобоко. В изначальной концепции «права на город» у Харви была двойственность: с одной стороны, это право на участие в принятии решений, с другой — право на самостоятельное производство пространства. У нас осталась только одна половинка этого права ― право на участие в принятии решений. Да и то с оговорками. Урбанисты топят за партисипацию, даже в московских и питерских проектах попытки соучастия были, но все это — строго институциональная форма права: горожане находятся внутри ограниченной, заданной сверху рамки, которая ярче всего проявляется, например, в голосовании на «Активном гражданине». 

Вторая половинка этого «права на город» ― возможность самостоятельного производства пространства. Символического и физического: буквально что-нибудь сделать самостоятельно, придумать функцию, начать как-то использовать. Это то, в чем сейчас урбанисты людей ограничивают. Не со зла ― это такой подход к проектированию: все должно быть максимально задизайнено, все сценарии должны быть просчитаны, все функции пространства максимально учтены. Это делается из благих намерений: профессионал пытается предугадать за человека все и предоставить ему максимум возможностей для самореализации — учебы, работы, развлечений.

Горожанин оказывается в камере сенсорной депривации. Это отношение планировщика к горожанину как к пользователю здесь дает сбой, потому что горожанин, конечно, не хочет быть просто пользователем, он хочет быть еще и создателем, соучастником. Жизнь в городе, его производство — не менее важная форма самореализации, которую урбанисты у человека забирают.

Современный подход к проектированию среды как раз не учитывает этой необходимости: возможности самостоятельной организации пространства человеком, которая может быть ценнее его функции. Условно говоря: с горки, конечно, кататься классно, но гораздо круче, когда ты эту горку сам построил, сам залил. Этим можно объяснить, например, почему стихийные скейт-площадки никуда не деваются, притом что во множестве городов появились «официальные». Людям нужна «вернакулярная инфраструктура» — именно потому, что им важна не столько возможность пользования, сколько возможность создания. 

Дюна и дорожки на каналах ― то место, которое люди действительно создали сами. Сами его осмыслили, сами его назвали, сами придумали ему набор функций. Сами пришли, организовались. И это дает то самое ощущение второй половинки, «права на город», столь важное и столь редкое. 

Поностальгируем о советском модернистском планировании. Оно казалось тотальным, но в реальности в нем было много слепых пятен, и в том числе потому что планировщик мыслил большими масштабами, а внутри этой композиционной структуры появлялись пространства, об использовании которых он не успевал подумать, — и они начинали жить своей жизнью. Микрорайон всегда насыщался самостоятельно: стеклянными балконами, голубятнями, ЖЭК-артом. Появлялось пространство совместного производства, где государство, или архитектор, производит оболочку пространства, а гражданин, горожанин потом его доделывает, допиливает или переосмысляет, придумывает новые функции и инфраструктуру. 

Планирование нового времени стало гораздо более тотальным. Планировщик как гиперопекающий родитель старается продумать каждый шаг людей, и забирает на себя ту функцию, которая нужна им самим. Поэтому человек так цепляется за любую возможность свое «право на город» реализовать. Плюс всеобщая коммерциализация: когда городское пространство — товар, неликвидная бесплатная дюна — становится глотком свежего воздуха. Несколько дней в году горожанин может побыть не просто пассивным пользователем и потребителем, а творцом города. Именно знание, что совсем скоро карета превратится в тыкву, дюну вывезут, а каналы растают — делает этот опыт таким возвышенным.