»
Урбанистика заботы
и посткомфортный город
Даниил Веретенников, директор по развитию МЛА+
В дискуссиях об «итогах» урбанистики, горизонты будущего пока прослеживаются туманно. Даниил Веретенников предлагает переход от урбанистики комфорта к урбанистике заботы и рассказывает «кто твой город», какие реальные предпосылки уже есть у этой идеи.
Кажется, в 2026 году в урбанистике было не так много поводов подводить итоги прошедших этапов и искать контуры грядущих эпох. Тем не менее эфир заполонили дискуссии, паблик-токи и посты, посвященные этим задачам. Вопрос «почему урбанина больше не торкает?» (с) пожалуй, раздается в последнее время чаще других. Но действительно ли мы стоим на пороге перелома? Правда ли, что культ городской комфортности подходит к концу и был ли он настолько тотален? Возможно, чтобы ответить на эти вопросы, нужно обернуться назад и попытаться понять, как в новейшей истории российской урбанистики менялись ключевые идеи, вокруг которых она мобилизовала свои ресурсы, — только не в мире академических концептов, а в разрезе управленческих идеологем.
В городе, где я провел детство, развитие заключалось в строительстве. Раз в пару лет открывался какой-либо важный объект. В начале нулевых ввели в эксплуатацию новое здание цирка, далее — почти с равным интервалом — собор, зоопарк, вокзал, набережную. Параллельно девелоперы и частные предприниматели открывали торговые центры и всевозможные досуговые комплексы. Репортеры, шарики, аплодисменты, красные ленточки.
Города постсоциалистического пространства не располагали достаточно широким выбором сервисов, которые отвечали бы запросам зарождающегося среднего класса. Поэтому вполне логично, что в 1990–2000-е развитие приняло форму функционального дооснащения посредством интенсивного строительства. Торгово-развлекательные комплексы, бизнес-центры, банки, автосалоны, гостиницы с конгрессно-выставочными пространствами, элитные ЖК и коттеджи — для всего этого советское наследие не подходило то эргономически, то имиджево. Именно с этих, малознакомых для социалистического города типологий началось оживление строительного комплекса на рубеже XX–XXI веков.
С одной стороны, в 2010-х мышление объектами никуда не делось. Более того, объемы строительства только продолжали расти, причем к точечным объектам уникальных функций добавилась массовая жилая застройка, а за ней и вечно запаздывающая социалка. Однако к концу десятилетия место функциональной комплектации в фокусе градоустроительного дискурса заняла другая — комфортная городская среда.
Образ городской комфортности, подчинивший себе сперва надежды и чаяния, а затем и трудовые контракты целого поколения урбанистов, за десятилетие прошел путь от модного увлечения покатавшихся по Европе блогеров до смыслового ядра государственной градостроительной политики. Идеи «хипстерской урбанистики» за считаные годы инструментализировались, превратившись во всевозможные стандарты, индексы, чек-листы и критерии отбора проектов на конкурсах в рамках нацпроектов. Несмотря на то что в процессе этого триумфального восхождения они лишились своего демократизирующего политического заряда, центральной фигурой городского развития стало общественное пространство — в соответствии с изначальным намерением активистов. Официальная повестка переключилась с создания недостающих объектов на формирование привлекательных пространств между ними, урбанистика сервисов сменилась урбанистикой комфорта. Для государства тема открытых общественных пространств стала, с одной стороны, полем демонстрации быстрых и видимых изменений, влияющих на удовлетворенность горожан жизнью, а с другой — эффективным способом простимулировать сразу несколько отраслей экономики.
Возникновение и распространение нарративов средового комфорта не раз становились предметом профессиональных дискуссий и академических исследований. Перголы, амфитеатры, велодорожки и колосящиеся многолетники, — не только признаки актуализации более высоких потребностей горожан, но и свидетельство накопленной усталости от наследия первых постперестроечных десятилетий: стихийной застройки, транспортных проблем, деградации среды дворов и парков, утраты зелени и наследия. Запросы лайфстайла и распространение идей визуальной экологии всего лишь ускорили приход дизайн-кодов, объемно-пространственных регламентов, «Моей улицы», ФКГС, МГиП и прочих провозвестников комфорта.
Но не успело качественное благоустройство стать базовым минимумом каждого российского города, как в профессиональном сообществе вместо былого воодушевления все чаще стала звучать критика. И неясно, чего в ней больше: усталости от заезженных тем, давно превратившихся в чиновничьи штампы, или раздражения от того, что декоративное похорошение не приводит к желаемым социально-экономическим изменениям.
При этом контуры новой городской повестки, которая придет на смену урбанистике комфорта, еще даже не брезжат в дыму благоустроительных баталий.
В городе, где я провел детство, развитие заключалось в строительстве. Раз в пару лет открывался какой-либо важный объект. В начале нулевых ввели в эксплуатацию новое здание цирка, далее — почти с равным интервалом — собор, зоопарк, вокзал, набережную. Параллельно девелоперы и частные предприниматели открывали торговые центры и всевозможные досуговые комплексы. Репортеры, шарики, аплодисменты, красные ленточки.
Города постсоциалистического пространства не располагали достаточно широким выбором сервисов, которые отвечали бы запросам зарождающегося среднего класса. Поэтому вполне логично, что в 1990–2000-е развитие приняло форму функционального дооснащения посредством интенсивного строительства. Торгово-развлекательные комплексы, бизнес-центры, банки, автосалоны, гостиницы с конгрессно-выставочными пространствами, элитные ЖК и коттеджи — для всего этого советское наследие не подходило то эргономически, то имиджево. Именно с этих, малознакомых для социалистического города типологий началось оживление строительного комплекса на рубеже XX–XXI веков.
С одной стороны, в 2010-х мышление объектами никуда не делось. Более того, объемы строительства только продолжали расти, причем к точечным объектам уникальных функций добавилась массовая жилая застройка, а за ней и вечно запаздывающая социалка. Однако к концу десятилетия место функциональной комплектации в фокусе градоустроительного дискурса заняла другая — комфортная городская среда.
Образ городской комфортности, подчинивший себе сперва надежды и чаяния, а затем и трудовые контракты целого поколения урбанистов, за десятилетие прошел путь от модного увлечения покатавшихся по Европе блогеров до смыслового ядра государственной градостроительной политики. Идеи «хипстерской урбанистики» за считаные годы инструментализировались, превратившись во всевозможные стандарты, индексы, чек-листы и критерии отбора проектов на конкурсах в рамках нацпроектов. Несмотря на то что в процессе этого триумфального восхождения они лишились своего демократизирующего политического заряда, центральной фигурой городского развития стало общественное пространство — в соответствии с изначальным намерением активистов. Официальная повестка переключилась с создания недостающих объектов на формирование привлекательных пространств между ними, урбанистика сервисов сменилась урбанистикой комфорта. Для государства тема открытых общественных пространств стала, с одной стороны, полем демонстрации быстрых и видимых изменений, влияющих на удовлетворенность горожан жизнью, а с другой — эффективным способом простимулировать сразу несколько отраслей экономики.
Возникновение и распространение нарративов средового комфорта не раз становились предметом профессиональных дискуссий и академических исследований. Перголы, амфитеатры, велодорожки и колосящиеся многолетники, — не только признаки актуализации более высоких потребностей горожан, но и свидетельство накопленной усталости от наследия первых постперестроечных десятилетий: стихийной застройки, транспортных проблем, деградации среды дворов и парков, утраты зелени и наследия. Запросы лайфстайла и распространение идей визуальной экологии всего лишь ускорили приход дизайн-кодов, объемно-пространственных регламентов, «Моей улицы», ФКГС, МГиП и прочих провозвестников комфорта.
Но не успело качественное благоустройство стать базовым минимумом каждого российского города, как в профессиональном сообществе вместо былого воодушевления все чаще стала звучать критика. И неясно, чего в ней больше: усталости от заезженных тем, давно превратившихся в чиновничьи штампы, или раздражения от того, что декоративное похорошение не приводит к желаемым социально-экономическим изменениям.
При этом контуры новой городской повестки, которая придет на смену урбанистике комфорта, еще даже не брезжат в дыму благоустроительных баталий.
Можно только гадать, какие стратегические задачи будут выбраны для будущих федеральных программ и больших государственных проектов в поле развития городов. Но судя по тому, где пересекаются некоторые наиболее очевидные из зарождающихся трендов, мне кажется, что общим местом, вокруг которого будет выстроена российская градостроительная политика следующего поколения, станет категория заботы.
У этого предположения три основных причины. Первая и самая заметная — стремительный выход на передний план тематики наследия. Забота о памятниках за несколько последних лет не только стала мейнстримом популярных форумов и каналов в соцсетях, но и обросла новыми государственными мерами поддержки. Важно, что забота подразумевает эмоционально вовлеченное и часто бескорыстное участие в судьбе чего-то уязвимого. Именно в этом отличие такого подхода от ресурсного и потребительского, который также внес значительный вклад в восстановление исторического наследия в 2010-е и превращал фабричные краснокирпичные заброшки по всей стране в креативные кластеры и фестивальные площадки. Страсть миллениалов восстанавливать деревенские избы и доставшиеся от бабушки дачные домики чаще вербализуется через желание обладать объектом заботы, чем через намерение улучшить жилищные условия или получать ренту.
Вторая причина — демографическая. Забота о пожилых, которых в стареющих (то есть всех) городах с каждым годом будет все больше, определяет усиление запросов на плотность сервисов, гиперлокальность, безбарьерность и расширение сети социальных служб.
И, наконец, третья — изменение доминирующей роли городской природы. Если в предыдущих урбанистических парадигмах культурные услуги природной инфраструктуры (отдых и красота) преобладали над обеспечивающими и регулирующими (регулирование микроклимата, очистка воды и воздуха и т.д.), то с учетом ускоряющихся климатических изменений все может поменяться. Забота о природе может стать для многих городов вопросом выживания.
Вторая причина — демографическая. Забота о пожилых, которых в стареющих (то есть всех) городах с каждым годом будет все больше, определяет усиление запросов на плотность сервисов, гиперлокальность, безбарьерность и расширение сети социальных служб.
И, наконец, третья — изменение доминирующей роли городской природы. Если в предыдущих урбанистических парадигмах культурные услуги природной инфраструктуры (отдых и красота) преобладали над обеспечивающими и регулирующими (регулирование микроклимата, очистка воды и воздуха и т.д.), то с учетом ускоряющихся климатических изменений все может поменяться. Забота о природе может стать для многих городов вопросом выживания.
Мы пока не понимаем до конца, как будет выглядеть инфраструктура заботы. Дискурсивный фасад происходящего меняется раньше, чем онтологический. В каком-то смысле все происходившие на протяжении веков изменения в городах можно объяснить заботой о горожанах, но, пожалуй, никогда раньше причинно-следственные цепочки и объяснительные конструкции, которыми чиновники и девелоперы сопровождают свою работу, не переплетались с этим понятием столь же тесно, как сейчас.
Урбанистики сервисов, комфорта и заботы не противоречат друг другу и могут оперировать одними и теми же планировочными инструментами. Заботливый город не исключает ни строительства торговых центров, ни благоустройства набережных, но смысловое ядро его теории составляют другие идеи. Это в первую очередь представление о самоценности отдельных составляющих города, которые не играют активной роли в экономике и оттого находятся в уязвимом положении, но тем не менее нуждаются в инвестициях, внимании и поддержке.
В городе заботы должно быть достаточно ресурсов и инструментов для горизонтальных объединений, пространства для персонального действия. Если на заботу установлена государственная монополия, то это уже не забота вовсе, а всего лишь социальная политика. Будет ли забота инструментализирована, превращена в административный норматив и использована для легитимации решений так же, как все предыдущие светлые идеи урбанистов? Не исключено. Можем ли мы сделать что-то, чтобы этому помешать? Должны. Путь от человеческой заботы до казенного патернализма может оказаться столь же короток, как от реального соучастия до голосовалки в соцсетях. Наше дело — почаще напоминать о различиях.
В городе заботы должно быть достаточно ресурсов и инструментов для горизонтальных объединений, пространства для персонального действия. Если на заботу установлена государственная монополия, то это уже не забота вовсе, а всего лишь социальная политика. Будет ли забота инструментализирована, превращена в административный норматив и использована для легитимации решений так же, как все предыдущие светлые идеи урбанистов? Не исключено. Можем ли мы сделать что-то, чтобы этому помешать? Должны. Путь от человеческой заботы до казенного патернализма может оказаться столь же короток, как от реального соучастия до голосовалки в соцсетях. Наше дело — почаще напоминать о различиях.